Еще ризо Черняховскомфеномене. Из изложенного в предыдущей главе становится ясно, что процесс формирования Черняховской культуры был и сложным, и довольно длительным. Сложным, потому что он протекал в период передвижений различных групп населения, вызванных Маркоманнскими войнами или даже вызвавших эти войны, и в обстановке как кризиса мировых империй (Рима и Парфии), так, вероятно, и серьезных «перестроек» варварских сообществ Центральной, Северной и Восточной Европы, отражением чего стали и «скифские», или «готские», войны, и прорывы варваров через Дунайско-Рейиский лимес. Огонь пожаров пылал по всем северным границам Империи. В процесс формирования нового культурного явления в Восточной Европе неизбежно должны были быть втянуты, в той или иной степени, как выходцы из Северной Европы, часть которых, возможно, прошла и через горнило событий в Европе Центральной и Западной, так и местное восточноевропейское население — поздние скифы нижнеднепровских городищ и поселений типа Молога в Буджаке; многочисленные сарматы Причерноморских степей; остатки «вольных даков» и бастарнов Прикарпатского региона; рассеянные группы постзарубинецкого населения, бывших бастарнов, ставших венедами и включивших в свой состав балто-славянских выходцев из лесной зоны Восточной Европы (Щукин 1994, с. 26-36, 232-244, 280-290).

Определенную роль в формировании новой культурной общности могли сыграть и выходцы из римских провинций — легионеры, перешедшие на сторону варваров, военнопленные, захваченные на Балканах и в Малой Азии. Известно, что только после похода 251 г. Книва увел с собой 10 тысяч пленных. Эти факты засвидетельствованы письменными источниками (lord. Get. , 90; Zos.

1.20-21; Zonar. 12, 19;Сагарда 1916; Щукин 1991а; Лавров 1997). Прослеживаемые археологически две волны проникновения носителей вель-баркской культуры Польского Поморья в юго-восточном направлении —вплоть до Посеймья и Добруджи, — безусловно, играли заметную роль в процессе формирования новой культуры (Szczukin 1981; Щукин 1994, с. 244-249), но оппоненты автора были не совсем правы, когда приписывали ему идею о непосредственном перерастании связываемой с готами культуры вельбаркской в Черняховскую (Козак 1985; Баран и др. 1990; Гудкова 1999, с. 371). Я никогда не был столь наивным, чтобы утверждать подобное, и всегда придерживался позиций гетерогенности, многокомпонентности данного явления. Как и во многих аналогичных случаях, пришельцы были лишь неким «ферментом», вызвавшим процесс «брожения» в возникновении некоего нового продукта, теми «дрожжами», без которых не получилось бы «хлеба» Черняховской культуры, испеченного на огне «скифских войн». Не будем столь наивными, чтобы утверждать и сугубо готскую, скандинавскую, принадлежность носителей вельбаркской культуры. Это, в свою очередь, многокомпонентное образование (Shchukin 1989, р. 292-302; Щукин 1994, с. 185-190, 244-278). Кроме того, в сложении Черняховской культуры играли определенную роль и выходцы из других регионов Северной Европы, миновавшие вельбаркский ареал Поморья и междуречья Вислы-Западного Буга. Об этом свидетельствует, например, характер распространения таких вещей, как фибулы типа «Монструозо» и железные гребешки. Концентрация их, кроме территории распространения Черняховской культуры, наблюдается в Дании, а в вельбаркской культуре они практически не представлены (Werner 1988; Щербакова, Щукин 1991; Левада, Строкова 1998; Левада 1999). Возможно, за этим следует видеть «герульскнй след» в Черняховской культуре. Не обошлось при формировании Черняховской культуры и без определенного, пусть не слишком чувствительного, воздействия выходцев из Одерско-Поэльбского региона, представителей так называемой любошицкой группы памятников (Щукин 1989; Шаров 1992), карпо-дакийской группы Поянсшты-Выртешкой (Шаров 1992; 1995)и других, центральноевропейских. Как бы там ни было, весь этот сложный конгломерат, объединенный под властью готских королей, воспринимался греками и римлянами, испытавшими их нашествия в III в., как «скифы, называемые готами» (Dexip. Chron. Fr. , 22; loan Zonar. 12, 21, 26; Syncell. Chron. , p. 467; Лавров 1997). К сожалению, у нас нет инструмента, позволяющего измерить степень реального участия каждой составляющей этого процесса, поскольку явления в области материальной культуры, улавливаемые археологами, не всегда адекватно и полностью отражают демографические, социальные и этнические процессы. К хронологии.